Из книги: Л.Любимов. На чужбине. Ташкент, 1979. С.138-140.
Французский буржуа, каким я его помню в те годы, был в душе очень удивлен, что в других странах живут по-иному. Как это, например, немцы могут предпочитать пиво вину?! Все, что непривычно, казалось ему диковинным: иностранец был для него загадкой, при. этом такой мудреной, что он и не старался ее разгадать, «Ах! Ах! Этот господин — персиянин. Вот необычайная редкость! Как можно быть персиянином!» В таких случаях предвоенный французский буржуа рассуждал точь-в-точь как его предки в «Персидских письмах» Монтескье. Один мой приятель из русских, хорошо воспринявших остроту французского юмора, доказывал французу, что тот ничего не знает о России — ни нынешней, ни прошлой.
— Вы все мерите на свою мерку,— говорил он,— и другой для вас не существует. Так послушайте же чисто французский рассказ из «русской жизни».
«Жило русское семейство: отец — Мужик, жена его — Баба и ребенок — Попов. Выходят они как-то на Невский и видят — царь проезжает в санях. Вдруг из-за угла стая волков: нагоняют сани, сейчас растерзают царя!
Ужасная минута...
Мужик не задумывается: хватает ребенка Попова и бросает его волкам.
Царь спасен. Он велит остановить сани, вытаскивает из заднего кармана четвертинку и подзывает Мужика:
— Жалую тебя водкой из собственного царского кармана. Пей и наслаждайся с женой своей Бабой. Твой поступок прекрасен, твой поступок велик, твой поступок почти достоин француза».
Француз, слушавший эту занятную белиберду, пущенную кем-то из русских парижан, был буржуа, и даже очень солидный, но из тех отменно утонченных буржуа-скептиков, которые знают многие свои недостатки и сами готовы посмеяться над ними (что, впрочем, их отнюдь не склоняет от этих недостатков избавиться). Он чистосердечно расхохотался:
— Почти достоин француза! Великолепно! Как раз в точку попали! Ну что после этого требовать от нас?
Нет, «ребенок Попов» не гипербола, и недаром шутили над каким-то французским «историком», который будто бы написал, что Ивана Грозного прозвали за его жестокость... Васильевичем.
«Маленький Ларусс» — однотомный энциклопедический словарь, который имеется в каждом французском буржуазном семействе. По множеству данных, Приведенных в таком сжатом тексте, по подбору иллюстраций и четкости изложения — это в каком-то смысле образцовая краткая энциклопедия. Хвала ее Составителям, но хвала с оговорками. Перед нами типичный продукт французского буржуазного мышления.
Откроем же не последнее издание (мировое влияние Советского Союза в конце концов заставило авторов словаря кое-что пересмотреть), а скажем — 1949 года. В предисловии объявлено: «Читатель может быть уверен, что найдет о каждом событии, о каждом шедевре, о каждой стране и о каждом знаменитом человеке ясную и достаточную монографию». Так ли это?
Об Иване IV все правильно, зато о Борисе Годунове что ни слово, то сногсшибательная сенсация: «отравил царя Федора» (!), «покончил самоубийством» (!!!)
О Ломоносове: «Русский поэт и литератор». И все.
О Пушкине: «Лирический поэт». Да, лирический и все.
О Мусоргском сказано, что его звали просто «Петровичем». «Мусоргский (Петрович) — русский композитор».
И ни слова о Некрасове, Герцене, Белинском. Ни слова о Павлове, Попове, Сеченове, Чебышеве, Мичурине, Тимирязеве.
Очевидно, как сказано и предисловии, и так уже все «ясно и достаточно».
Невежество плюс высокомерие. Уже без всякого отношения к России «Маленький Ларусс» 1949 года полностью выдал свои симпатии, хотя бы в справке о Луи Блане, которого характеризовал как деятеля «взглядов передовых, но благородных». О, это бесподобное «но», в котором вытянулись во всю длину «мидасовские уши» интеллектуальных заправил наиболее консервативных французских буржуазных кругов!
Уютно усевшись в кресло, маститый французский литератор как-то говорил мне, ласково поглаживая свою надушенную бородку:
— Мы очень ценим вашего Толстого, вашего Тургенева. Русские часто поражают нас широтой своего ума. Очень возможно; в вашем народе особенно много талантов. Но вот поймите меня и не обижайтесь: вы для нас варвары. Не в дурном смысле, а — в подлинном: так в древнем мире все были варварами по отношению к грекам и римлянам. А мы их наследники. Мы последние представители классической культуры; только мы еще выражаем в мире два великих начала: ясность и чувство меры. А у других народов, даже латинских, они затуманились. Поэтому мы всех их в душе и считаем варварами. Вас же особенно, так как в Европе вы всего дальше от нас.
Для «всего Парижа» такие взгляды были как бы фундаментом, крепким, надежным, при котором казалось даже занятным вкусить подчас и «экзотики». Во «всем Париже» всегда можно было встретить иностранцев, особенно же иностранцев с деньгами. Но средний буржуа — средний и по состоянию и по культурному уровню,— когда случалось ему разговаривать с иностранцем, только удивлялся: «Что за диковина?» И вслед за ним также удивлялся лавочник или скромный рантье: «Изъясняются не как мы, живут не как мы. Странные люди! Неинтересно с ними!»
Французский буржуа, каким я его помню в те годы, был в душе очень удивлен, что в других странах живут по-иному. Как это, например, немцы могут предпочитать пиво вину?! Все, что непривычно, казалось ему диковинным: иностранец был для него загадкой, при. этом такой мудреной, что он и не старался ее разгадать, «Ах! Ах! Этот господин — персиянин. Вот необычайная редкость! Как можно быть персиянином!» В таких случаях предвоенный французский буржуа рассуждал точь-в-точь как его предки в «Персидских письмах» Монтескье. Один мой приятель из русских, хорошо воспринявших остроту французского юмора, доказывал французу, что тот ничего не знает о России — ни нынешней, ни прошлой.
— Вы все мерите на свою мерку,— говорил он,— и другой для вас не существует. Так послушайте же чисто французский рассказ из «русской жизни».
«Жило русское семейство: отец — Мужик, жена его — Баба и ребенок — Попов. Выходят они как-то на Невский и видят — царь проезжает в санях. Вдруг из-за угла стая волков: нагоняют сани, сейчас растерзают царя!
Ужасная минута...
Мужик не задумывается: хватает ребенка Попова и бросает его волкам.
Царь спасен. Он велит остановить сани, вытаскивает из заднего кармана четвертинку и подзывает Мужика:
— Жалую тебя водкой из собственного царского кармана. Пей и наслаждайся с женой своей Бабой. Твой поступок прекрасен, твой поступок велик, твой поступок почти достоин француза».
Француз, слушавший эту занятную белиберду, пущенную кем-то из русских парижан, был буржуа, и даже очень солидный, но из тех отменно утонченных буржуа-скептиков, которые знают многие свои недостатки и сами готовы посмеяться над ними (что, впрочем, их отнюдь не склоняет от этих недостатков избавиться). Он чистосердечно расхохотался:
— Почти достоин француза! Великолепно! Как раз в точку попали! Ну что после этого требовать от нас?
Нет, «ребенок Попов» не гипербола, и недаром шутили над каким-то французским «историком», который будто бы написал, что Ивана Грозного прозвали за его жестокость... Васильевичем.
«Маленький Ларусс» — однотомный энциклопедический словарь, который имеется в каждом французском буржуазном семействе. По множеству данных, Приведенных в таком сжатом тексте, по подбору иллюстраций и четкости изложения — это в каком-то смысле образцовая краткая энциклопедия. Хвала ее Составителям, но хвала с оговорками. Перед нами типичный продукт французского буржуазного мышления.
Откроем же не последнее издание (мировое влияние Советского Союза в конце концов заставило авторов словаря кое-что пересмотреть), а скажем — 1949 года. В предисловии объявлено: «Читатель может быть уверен, что найдет о каждом событии, о каждом шедевре, о каждой стране и о каждом знаменитом человеке ясную и достаточную монографию». Так ли это?
Об Иване IV все правильно, зато о Борисе Годунове что ни слово, то сногсшибательная сенсация: «отравил царя Федора» (!), «покончил самоубийством» (!!!)
О Ломоносове: «Русский поэт и литератор». И все.
О Пушкине: «Лирический поэт». Да, лирический и все.
О Мусоргском сказано, что его звали просто «Петровичем». «Мусоргский (Петрович) — русский композитор».
И ни слова о Некрасове, Герцене, Белинском. Ни слова о Павлове, Попове, Сеченове, Чебышеве, Мичурине, Тимирязеве.
Очевидно, как сказано и предисловии, и так уже все «ясно и достаточно».
Невежество плюс высокомерие. Уже без всякого отношения к России «Маленький Ларусс» 1949 года полностью выдал свои симпатии, хотя бы в справке о Луи Блане, которого характеризовал как деятеля «взглядов передовых, но благородных». О, это бесподобное «но», в котором вытянулись во всю длину «мидасовские уши» интеллектуальных заправил наиболее консервативных французских буржуазных кругов!
Уютно усевшись в кресло, маститый французский литератор как-то говорил мне, ласково поглаживая свою надушенную бородку:
— Мы очень ценим вашего Толстого, вашего Тургенева. Русские часто поражают нас широтой своего ума. Очень возможно; в вашем народе особенно много талантов. Но вот поймите меня и не обижайтесь: вы для нас варвары. Не в дурном смысле, а — в подлинном: так в древнем мире все были варварами по отношению к грекам и римлянам. А мы их наследники. Мы последние представители классической культуры; только мы еще выражаем в мире два великих начала: ясность и чувство меры. А у других народов, даже латинских, они затуманились. Поэтому мы всех их в душе и считаем варварами. Вас же особенно, так как в Европе вы всего дальше от нас.
Для «всего Парижа» такие взгляды были как бы фундаментом, крепким, надежным, при котором казалось даже занятным вкусить подчас и «экзотики». Во «всем Париже» всегда можно было встретить иностранцев, особенно же иностранцев с деньгами. Но средний буржуа — средний и по состоянию и по культурному уровню,— когда случалось ему разговаривать с иностранцем, только удивлялся: «Что за диковина?» И вслед за ним также удивлялся лавочник или скромный рантье: «Изъясняются не как мы, живут не как мы. Странные люди! Неинтересно с ними!»